Когда колокола говорят: невероятная история Леонида Зуя из Глубокого

Диалог с небом на языке колоколов

В Глубокое весна приходит не только с запахом прелой травы. Здесь её можно услышать. В предпасхальные дни и всю Светлую седмицу над городом особенно часто разливается колокольный звон – чистый, серебристый, от чего воздух будто становится прозрачнее. Люди идут по делам, кто-то спешит на работу, кто-то в школу, а над крышами плывёт мелодия, в которой есть и радость, и покой. На колокольне собора Рождества Пресвятой Богородицы стоит человек, чьё утро начинается с молитвы и звона. Его зовут Леонид Зуй.

Каждый день утром он идёт к храму. Быстро крестится у входа, прикладывается к иконе, стоит несколько минут в тишине, шепча слова, которые знает наизусть. Потом открывает дверь, за которой начинается узкий, винтовой подъём – кирпичные стены, ступени, вытертые ногами поколений. Здесь, в этом тесном неудобном проходе, человек словно проходит свой путь к небу. Леонид улыбается: «Так и задумано. К Богу путь всегда непростой».

Сто ступеней вверх – и вот он, под сводом, где воздух звенит от тишины. Здесь, среди верёвок и колоколов, он чувствует себя дома. На постаменте – перчатка, рядом бинт: мизинец травмирован, но звонарь не жалуется.

– После звона жарко, – говорит он. – Пока поднимешься, пока отзвонишь – будто тяжело поработал.

Перед тем как взяться за верёвки и в моменте, когда бьёт в колокола, Леонид читает молитвы. Сначала «Слава в вышних Богу», потом «Царю небесный», «Отче наш», трижды «Богородица Дева радуйся» и сорок раз «Господи, помилуй». Его губы едва шевелятся, глаза закрыты. Потом – первый удар, и над городом рождается звук. Он не просто наполняет пространство – он будто освящает воздух.

– Когда была эпидемия короновируса, – вспоминает Леонид, – отец Сергий благословил звонить каждый день в полдень. Говорил, что звон очищает, прогоняет заразу. И люди верили в это, и я верю.

Леониду шестьдесят три. По профессии он крановщик, много лет проработал на комбикормовом заводе. В церковь пришёл двадцать лет назад, когда настоятель отец Сергий только начинал служить.

– Спросил у него, можно ли попробовать звонить. Он благословил. С тех пор каждое утро я здесь.

Учителей-звонарей у него не было.

– Сам по себе, – говорит он. – Сначала не получалось, потом стало получаться. Главное – с молитвой.

Музыкальное чутьё, возможно, досталось от отца: тот играл на гармони и бубне, ходил с братьями по свадьбам. Сам Леонид в юности был ударником в уличном ансамбле.

– Барабанов не было – делали из бачков. Весело было.

Может, поэтому звон для него – не просто ремесло, а музыка, в которой он слышит и ритм жизни, и молитву особого рода.

Колокола на соборе разные – от небольших «звонков» до большого Благовеста диаметром около семидесяти сантиметров.

– Это как в музыке: есть низкие, средние и высокие частоты. Всё вместе – как хор, – объясняет Леонид. – Есть звон праздничный, есть погребальный, Когда выносят Плащаницу, звоню поочерёдно, потом все вместе. А когда хоронят мирянина – наоборот, начинаю с малых, заканчиваю Благовестом.

Он знает каждый колокол на ощупь, следит за верёвками, подметает пыль. Это его хозяйство, его мир. Недавно один колокол, глуховатый, заменили. Теперь звук стал чище.

Раньше у него был сменщик, Гриша. Но тот сломал руку, и теперь Леонид остался один. Звонит на двух службах, бережёт руки, надевает перчатки. Работа эта не из лёгких: пятнадцать-двадцать минут непрерывного звона требуют силы и выносливости. Но он не жалуется.

– Звоню ведь не для себя, а для всех, – просто говорит он.

Семья – жена, дети – к его служению относится спокойно. Он приглашал их на колокольню, но никто не загорелся к нему в помощники. Теперь вся надежда на внука.

– Хочу попросить отца Михаила, настоятеля собора, чтобы позволил его поучить, а вдруг получится и ему понравится.

В жизни Леонида, наполненной простыми земными заботами, есть место и для необъяснимого. Он рассказывает, как однажды решил обновить деревянный крест, который сам же с сыновьями установил на перекрёстке на улице Пушкина. Когда пришло время его перекрасить, пригнал кран, зацепил крест широкой, проверенной стропой, которой до этого разгружал тяжёлые железобетонные конструкции.

– Только началась натяжка, – вспоминает он, – стропа – жах! – и нет её. Два куска. Я за голову взялся.

Прошло время, крест подгнил, и Леонид сварил новый, железный. Попросил кран в ЖКХ – точно такой же. И тот без всяких усилий вынул старый крест.

– В чём чудо? – размышляет он. – Поставлено – не надо трогать.

Или другой случай. Стоял как-то на службе, и пришла мысль: у всех есть святые заступники, а иконы своего, святого Леонида, он никогда не видел.

– Только поцеловал крест после службы, подходит ко мне монахиня и говорит: «Лёня, вчера принесли икону твоего святого». Я был в шоке, стоял и не знал, что сказать.

Теперь эта икона висит в храме. Случайность? Леонид уверен, что нет.

Иногда его спрашивают, не лучше ли автоматизировать звон, поставить электронику. Он качает головой.

– Я не сторонник этого. Люблю перезвон живой, душевный.

Напротив собора, на площади, стоит костёл Святой Троицы, и там тоже звонят колокола. Чтобы не мешать друг другу, Леонид иногда выжидает, пока отзвонят соседи, и только потом начинает свою мелодию. Этот негласный диалог двух колоколен – тоже часть жизни нашего города.

Высоко над суетой, под самым небом, Леонид Зуй продолжает своё служение. Он не ищет славы и не считает себя особенным. Просто каждое утро поднимается по старым ступеням, чтобы подарить городу звук, в котором есть надежда, вера и обещание весны. И пока над крышами Глубокого плывёт этот звон, кажется, что мир становится немного лучше. Чище. Ближе к Богу.

Печать